Дальше последовала немая сцена: двое повернулись ко мне и уставились так, словно перед ними появилось приведение.

— Вы кто? — спросила Джулиана и, словно опомнившись, добавила безошибочное: — Посторонним вход запрещен!

— Я не посторонний, я друг и одноклассник Джима. — снова пришлось импровизировать. Правда, моя импровизация имела одно слабое место: стоило «другу» очнуться, как все белые нитки, которыми она была шита, расползутся и станут видны большие черные дыры.

— Кто вас сюда пустил? — традиционный в таких случаях вопрос, ответить на который бывает непросто. Вот и я как-то растерялся, принялся мямлить, но быстро нашелся.

— Кто пустил? Да, я, то есть мы, то есть я… В общем — меня никто и не задерживал. Я видел все по телевизору, переживаю за Джима. Мы не виделись лет десять.

— А вас не удивляет, что ваш друг вдруг стал боксером? — Джулиана не растерялась, но я и не надеялся, что мне удастся легко ввести в заблуждение столь умную женщину.

— Удивляет, разумеется. Я очень рад, что Джиму обломилось такое счастье. — я старался выглядеть попроще. И так же изъясняться.

— Боюсь, что ему обломилось по голове и дела его не очень… — вмешался седовласый.

— Да, так как он? — вполне уместный вопрос.

— Без сознания. — Джулиана говорила серьезно и складывалось впечатление, что первый шаг для взаимного доверия уже сделан.

— Если я могу чем-то помочь… — я пытался быть хоть в чем-нибудь полезным.

— Боюсь, что помочь ему вы сможете, если не будете мешать. — Джулиана была и оставалась твердым орешком.

— Можно мне остаться? Вдруг я смогу помочь, каталку подвезти, или еще что?

— Да оставайтесь, чего уж там…

Маленькая коморка, в которой располагалась аппаратная (кажется, именно так должно называться место, где сидит оператор компьютерного томографа), не имела окон, свет был выключен, поэтому освещена она была только светом двух компьютерных мониторов. От этого голубоватого загадочного света казалось, будто находишься в пещере Аладдина и, возможно, в углу, скрытая мраком, лежит волшебная лампа.

Здесь пахло пылью, озоном и сгоревшей проводкой. А лица людей обрисовывались голубым призрачным светом только по контуру, поэтому приходилось гадать, что за выражение на лице у Джулианы или седовласого. Они же сосредоточенно изучали картинки, на которых можно было угадать послойные срезы головы человека. Мозг выглядел довольно красиво: он был похож на грецкий орех. Внутри ореха можно было разглядеть нечто, похожее на черную бабочку или морского конька — в зависимости от вашей фантазии. Если просмотр снимков включался последовательно один за другим, то возникала иллюзия движения, словно бы происходил рост какого-то фантастического организма.

— Ладно, ничего таким образом найти мы не сможем. Кровоизлияний нет, незначительные признаки сотрясения мозга, которое не может стать причиной теперешнего состояния. Возможно, поможет ядерно-магнитно-резонансный томограф, но к нему можно будет прорваться только утром, — седовласый говорил убедительно и старательно, словно перед студентами на лекции. После этого он нажал кнопку и машина, которая называется компьютерным томографом, величаво извергла из своих недр тело человека. Джулиана повернула ко мне лицо:

— Кажется, вы хотели помочь? Давайте отвезем его в палату.

Дальше мы перекладывали неожиданно легкое тело со стола на каталку, потом везли его полутемными коридорами, потом еще раз перекладывали на кровать в индивидуальной палате. Такие штуки делаются обычно довольно легко, мне приходилось перекладывать раненых в Афганистане, куда я ездил однажды за репортажем. Просто нужно взять края простыни и перетянуть на кровать сперва плечи, затем таз, а уж потом — ноги. Выполняя нехитрую санитарскую работу, я краем глаза пытался рассмотреть лицо Джулианы. В общем-то, она не была красавицей, и даже более того. Некрасивое лицо, с вторым подбородком, слишком толстыми губами, неаккуратной прической.

Но одна черта этого лица делала его прекрасным: глаза. В них светился огонь и острый ум. Наверное, среди ее предков были арабы, или евреи, или другие восточные люди, потому что разрез глаз напоминал зрелый миндаль. И еще — блеск глаз, который удивил меня: такие блестящие глаза бывают у детей или юных девушек, но никак не у научных сотрудников, сидящих по 20 часов подряд за паршивыми мониторами университетских компьютеров. Этот блеск в глазах заставил меня присмотреться повнимательнее и я заметил в глазах Джулианы слезы.

«Наверное, она к нему привязалась, или… а что, если у них роман?» — врожденная фантазия помогла мне вернуться в колею профессионального мышления. Из этого можно было бы сделать отличный материал, бомбу, которая заставит рыдать неопрятных домохозяек. Эти мысли помогли мне собраться с мыслями и заставили внимательнее присмотреться к лицу, которое пряталось в тени, которую отбрасывал абажур ночника.

— Что с ним? — я решил сразу же брать быка за рога, и постараться получить ответы на все свои вопросы.

— С ним — самоуверенность. — в ее словах звучала горечь.

— Да что-то не похож он на самоуверенного человека сейчас.

— Зато час назад он был более чем самоуверен. И туп — это же надо быть столь самонадеянным, невнимательным и неосторожным!

— Но почему он в коме? Ведь этот… —  я остановился, задумавшись, как назвать седовласого, — сказали, что это только небольшое сотрясение?

— Да, небольшое, но дело не в нем. Он сделал то, чего не должен был делать.

— Но зачем?

— Деньги…

* * * *

— Деньги — двигатель прогресса! — выдавил я дежурную банальность.

— Деньги — дьявол! — невесело усмехнулась она.

— Ему не хватало денег? — я не знал, в каком направлении подталкивать ее вопросами, чтобы получить нужную информацию.

— Он старался для меня. Кажется, уже первый матч обеспечил бы его не несколько лет. И нужно было остановиться, но он хотел, чтобы я продолжала эксперименты. Я занимаюсь очень дорогой наукой — это биотехнологии. Это почти так же дорого, как ядерная физика. Университетский грант не покрывает и половины моих потребностей. — кажется, что открылся краник и информация потекла потоком, а я только и мог думать что о забытом дома диктофоне.

 — А что именно вы делали?

— Вы ведь его друг, да? — разумеется, этот дежурный вопрос не означал интереса к моей личности. Просто, у Джулианы наступил момент, который всегда приходит у людей после потрясений. Ей нужно было выговориться.

— Он ведь простой парень, без претензий. — Кажется, она пыталась сказать про разницу в социальном положении и образовании.

— А как вы познакомились? — мне нужно было не позволить ей уклониться в сторону от линии беседы.

— Здесь же, в этой же палате.

— Да? — этот вопрос мог быть истолкован как угодно и должен был помочь ей изливать душу.

— Да, именно здесь. Он поступил с серьезными травмами и, откровенно говоря, должен был умереть, — она говорила про смерть совершенно спокойно, как могут говорить только врачи реанимационного отделения, которые видят ее каждый день, но никогда не проецируют на себя.

— Но не умер?

— Не умер, я его вытащила. Потому что он был в сознании и мог подписать бумаги, согласие на участие в эксперименте, — я был уверен, что завтра она пожалеет о своей болтливости. Но это будет уже завтра.

— А иначе умер бы?

— Разумеется, вы не в курсе. Современная медицина — это очень мощный инструмент. Спасти можно кого угодно, были бы деньги. Те, кто беден и одинок, обречены — выживают те, кто богаче. А вот у Джима денег не было и только участие в эксперименте давало ему шанс выжить.

— А что за эксперимент?

* * * *

— Это сложно, вам не понять. Это биотехнологии, как я сказала.

— Да не такой уж я дурак, поверьте.

— Это не интересно.

— У нас целая ночь, а вам нужно выговориться. Расскажите, пожалуйста.

— Хорошо, — она согласилась без сопротивлении, словно и вправду решила, что нужно выговориться. — В действительности все не так уж сложно, если не вдаваться в детали. Это стволовые клетки.

— Кажется, что-то такое я читал…

— Да об этом часто пишут. Вот и на той неделе ко мне пытался напроситься на интервью журналист одной тупой газетенки. Что он может понимать, как он потом извратит то, что услышал!?

— Так уже и извратит! — меня ее слова немного задели.

— Запросто. Поверьте, эти желтые газетенки — язва на теле общества. Ни одно слово из того, что они пишут, не является правдой. Но самое страшное, что все их писюльки — не просто ложь, а ложь бессмысленная! Американцы, к слову, для такой лжи используют термин «буллшит».

— Как же это? — мне стало очень интересно, как столь умный человек оценивает мою работу и работу моих коллег. — Ложь не может быть бессмысленной…

— Не может, а есть. Если взять солидную газету, Таймс, например, то можно увидеть яркий пример осмысленного вранья. Умный человек сразу увидит — кто врет? зачем врет? и кому это выгодно? А если знаешь ответы на эти вопросы, считай, что знаешь правду. При этом они врут разборчиво, обильно посыпая ложь правдой для маскировки. Поэтому их иногда можно читать.

— Так это осмысленная ложь? А те, значит, врут без смысла и умысла?

— Именно так. Даже если они имеют цель, их вранье остается абсолютно бессмысленным, просто, чтобы потакать читателям.

— А читатели, разумеется, хотят быть обманутыми?

— Да им тоже все равно. Это просто привычка жевать жвачку. Это жвачка для мозгов, — не скажу, чтобы меня радовала эта оценка моих трудов, но где-то в глубине души я понимал, что она права, и понимал, что не нужно отвлекаться.

— Так что насчет стволовых клеток? Что это такое?

— А, стволовые клетки. Это полипотентные клетки… или лучше изъясняться простыми словами?

— Да, лучше обойтись без терминов, которых я не знаю.

— Стволовая клетка, это эволюционно молодая клетка, из которой может получиться любая другая клетка. Обычно их получают при терапевтическом клонировании эмбрионов.

— Это то, что на прошлой неделе разрешили в Австралии? — я проявил недюжинную осведомленность.

— Да, именно то. Клетка — это маленький компьютер, который можно перепрограммировать так, как нам нужно. Если подать клетке правильный сигнал, она будет делиться и воссоздавать нужные нам ткани.

— Так можно лечить практически любые болезни?

— Да, можно. У Джима были очень серьезные повреждения, которые должны были сделать его на всю жизнь инвалидом. Мозг, мышцы, нервные стволы и кости. Все это нам удалось восстановить с помощью стволовых клеток.

— Но это же фантастика! — я был на самом деле готов к подобному признанию и постарался просто потешить самолюбие ученого.

— Да, это действительно фантастика. Вернее, такого пока еще никто не делал.

— Именно поэтому из Джима получилось что-то наподобие супермена? — я представил потешного шупершмена, лопоухого, тщедушного и лысоватого, как Джим.

— Вы по реакцию? Да, заново образованные нейронные связи в мозгу и нервных стволах действительно работают в 2-3 раза эффективнее, чем у человека его возраста. И мышцы за счет новообразованных волокон работают с большей отдачей. Получается, что у него реакция в несколько раз быстрее, чем у обычного человека.

— И поэтому он без всякого страха выходил на ринг против чемпионов мира?

— Именно поэтому: для него не составляло труда опередить самый быстрый удар, и уйти от любой атаки. Кроме нечестной атаки, как мы смогли убедиться. На самом деле он тот еще трусишка. — в ее словах сквозили горечь и едва заметная нежность.

— Но что произошло сегодня? Почему он в коме?

— Откровенно говоря, я еще не научилась полностью держать процесс под контролем. Технология далека от совершенства, поэтому то, что произошло… Я сама пока не понимаю, что же случилось. Но, я бы не хотела, чтобы оправдались самые серьезные предположения.

— Какие?

— Как бы вам это объяснить?… Чтобы стволовая клетка превратилась в то, что нам нужно, мы должны подать ей управляющий сигнал. Если провести аналогию с компьютером, следует запустить программу, которая позволит юной несформированной клетке трансформироваться в зрелую форму. Я научилась включать эту программу и задавать нужное направление развития, но осталась одна существенная проблема: оказалось, что программу нужно уметь и выключить.

— Иначе что?

— Иначе клетки будут продолжать неконтролируемое размножение…

— Рак? — эта догадка ослепила меня, словно молния.