Наутро я вскочил ни свет ни заря и сразу же уселся за клавиатуру. Слова так и выпрыгивали из-под пальцев, выливались мелкими бусинами текста на экране старого Хьюлета. Я был в ударе: загадки сюжетной линии сменялись виртуозными измышлениями и авторскими версиями. Всю картину венчали справки из различных очень авторитетных источников, а над головой у меня постепенно материализовывался венок лауреата какой-нибудь важной журналистской премии.

Когда часы пробили полдень, я собрался и поехал в Муниципальный центр экстренной медицины проведать Джима. По дороге прихватил букетик обязательных хризантем, пакет апельсинов и пакет пончиков с повидлом (я был уверен, что Джулиана в клинике и очень голодна). Возле клиники я смог убедиться, что Михей еще никому не проболтался: журналистской братии заметно не было. В палате также было пусто, а в отделении томографии я узрел седовласого и бросился к нему, как к последней надежде.

— Доктор, вы помните меня? Я вчера помогал, я друг Джима!

— Помню, он плох — перевели в реанимацию.

— А что ядерный магнитный резонанс?

— Именно то, что мы ожидали увидеть. Спросите у Джулианы.

В отделении реанимации я застал сборы: Джулиана командовала двумя тщедушными санитарами, которые перекладывали Джима на каталку. В углу я приметил небольшую спортивную сумку, а сама Джулиана, кажется, была одета для путешествия. Тут я и пожалел, что не захватил Михея, поскольку, скорее всего, места в машине для меня не найдется. Вопреки сомнениям, Джулиана встретила меня благосклонно, но опасения мои подтвердила.

— Мы уезжаем как можно скорее. Простите, что я не перезвонила — я не знаю вашего телефона.

— Но я здесь. Чем я могу помочь?

— Носить уже не нужно — есть санитары. Навряд ли вы чем-то поможете.

— Далеко вы едете? Могу ли я поехать с вами? Я постараюсь быть полезным.

— Думаю, что нет. Мы переезжаем в частную клинику за городом, там полный комплект отличного высокопрофессионального персонала. Я не могу рассчитывать на то, что вы станете тратить на нас столько своего личного времени. Поэтому, лучше вам остаться.

— Но как Джим? Что показал томограф?

— Ядерно-магнитно-резонансная томограмма подтвердила худшие предположения.

— Какие? Ведь вчера будто бы все было хорошо?

— Не хорошо, — в ее глазах я увидел грусть, которая, казалось, затапливает маленькую палату реанимационного отделения, — все нервные связи, которые образовались после введения стволовых клеток, очень быстро разрушаются. Буквально на глазах он гибнет. — она не сдержалась и расплакалась, отвернулась к окну, дрожащими руками принялась доставать их сумочки салфетку.

— Можно я поеду с вами? Я постараюсь быть полезным, буду помогать. — я старательно строил из себя джентльмена и друга, набивался в помощники, чтобы увидеть последний акт драмы под названием «Жизнь и Смерть». 

— Нет, вы только помешаете. — кажется, она обрела твердость.

— Мне кажется, вам нужна поддержка.

— Спасибо, — ее глаза стали жесткими, как гранитные камешки, — спасибо, я достаточно сильна, чтобы справиться самостоятельно.

— Вот мой номер, — я нацарапал на клочке бумаги из блокнота цифры и сунул ей в карман. Затем повернулся и вышел, чтобы не мешать.

Затем некоторое время я прождал во дворе клиники, посмотрел, как удаляется машина парамедиков, и пожалел, что в этот раз со мной нет Михея с его быстрой машинки.

* * * *

Вернувшись домой, я уселся за компьютер с намерением закончить статью и получить, наконец, свой кусок славы. Однако, слова не склеивались в предложения, мысли разбегались маленькими непослушными кроликами, я совершенно не мог сосредоточиться на работе. Перед моим внутренним взором стояли твердые, словно камешки в лужице холодной воды, глаза Джулианы.

Так продолжалось три дня, по прошествии которых раздался гулкий, как звук трубы, звонок телефона. Я привык уже к тому, что мой телефон молчит — почти месяц я гонялся за призраками и все обо мне забыли. И вот, телефон под столом разрывается, как маленькая граната. С некоторой опаской я поднес руку к трубке, словно она могла ужалить или стукнуть током.

— Але? — на том конце я услышал голос, услышать который ожидал, но не верил, что он когда-нибудь еще прозвучит в моей жизни — голос Джулианы.

— Здравствуйте, извините, что беспокою, но, кажется, вы назвались другом Джима.

— Да, что с ним?

— Сегодня он умер. — голос звучал ровно и без эмоций, — вы могли бы приехать? Запишите адрес.

Через три часа я выходил из поезда на маленькой станции вдали от города, у покосившегося здания вокзала меня ждала машина — мощный Ленд Ровер, дико контрастирующий с окружающим убожеством. Еще через двадцать минут мы въезжали в ворота особняка, который мог принадлежать наследному принцу, боссу мафии или секретной психиатрической клинике — столько вокруг было камер и датчиков сигнализации. Джулиана стояла у парадного входа в черном дорогом костюме, который сидел на ней довольно нелепо.

— На бумажке, которую вы мне дали, был телефон вашей редакции, это весьма неосмотрительно с вашей стороны.

— Вы знаете, что я журналист? — я пытался лихорадочно сообразить, как же действовать дальше. Нужно же было проколоться на таком пустяке!

— Да, вы уже получили своих тридцать сребреников?

— Нет, я пока ничего не публиковал.

— Ну да и не важно. Я сегодня уезжаю и никогда больше вы обо мне не услышите. Собственно, поэтому я не стану возражать против публикации всего, что вам удалось накопать. Считайте, что меня здесь уже нет и все следы исчезли.

— А они исчезли?

— Кроме одного. Я прошу Вас похоронить Джима, даже это я не могу сделать для него сама… Ведь его одноклассником вы таки были, это правда?

— Но почему?

— Через два часа у меня самолет, даже не пытайтесь меня остановить или разыскать — ничего не выйдет. Нужды в деньгах на похороны не будет, я не стану мешать публикации вашего расследования, никто не станет опровергать вашу информацию, я не держу на вас зла — вы просто делали свою работу. И я просто делала свою работу. Теперь мы расстаемся.

После этого она вышла, тихонько прикрыв массивную дверь, а я остался наедине с гробом красного дерева и запахом антисептиков. Крышка гроба была закрыта, но не заколочена и не закрыта на крохотный замочек, какие бывают в дорогих престижных гробах. А я — я готов был рвать на себе волосы, сожалея, что в спешке не захватил фотоаппарат.

Приоткрыв крышку, я с опаской заглянул в гроб. Лицо человека, лежавшего там, принадлежало кому угодно, но не Джиму. Что это значит? Что за нелепый розыгрыш? Человек в гробу был без волос и бровей, у него был огромный мясистый нос, большая голова и громадные лобные бугры. Я в отчаянии вглядывался в черты этого незнакомого лица и вдруг понял — это был он. Но странно изуродованный, вероятно, болезнью. Глаза не были закрыты, потому что их словно бы что-то выталкивало наружу. В приоткрытом рту виднелся неестественно увеличенный в размерах язык.

У меня закружилась голова и я чуть не потерял равновесие, мне пришлось схватиться за край гроба. Под пальцами оказалась дорогая ткань костюма, а под ней… Казалось, под ней была набита вата. Я с ужасом и отвращением убедился, что рукава, и штанины были набиты ватой. Но зачем?

Сдвинув в сторону вату, я обнаружил, что под костюмом были одни кости, а плоть стала мягкой и подвижной, словно желе. Едва сдерживая позывы на рвоту, я привел все в порядок и захлопнул крышку гроба.